Николай Васильевич Гоголь зарекомендовал себя как великолепный художник, выражавший красоту в слове. Природа предстаёт перед читателем словно живой организм, удачно вписывающийся в сюжетное повествование. В произведении «Тарас Бульба» рассказывается о храбрых воинах, нелёгком выборе и личной драме трёх козаков. Степь в повести «Тарас Бульба» становится не просто фоном, на котором разворачиваются основные события, а представляет собой нечто большее.
Для начала следует сказать, что творческое сознание Гоголя формировалось под влиянием романтической традиции. Переняв у сентименталистов способы отражения духовных переживаний с помощью пейзажа, писатели-романтики значительно расширили применение этого приёма. Стихия в романтизме понималась как нечто могущественное и великое, то, что обязательно должно вызывать отклик в человеческой душе. Различались пейзаж-настроение, который отражал текучесть жизни и переменчивость эмоций, пейзаж-руины, пробуждающий фантазию, пейзаж-стихия, где показана сокрушительность природных сил, и пейзаж-мираж, который переносит в сферу ирреального, таинственно-возвышенного. В тексте произведения «Тарас Бульба» степь скорее представлена первым подвидом: пейзаж-настроение, но с некоторыми оговорками (нельзя забывать, что в творчестве Н. Гоголя, как и в произведениях других писатели того времени, отражена смена романтической парадигмы на реалистическую).
Впервые описание степи появляется уже во второй главе, когда два молодых человека и старый козак отправляются на Сечь. Каждого из героев одолевают свои мысли. Тарас думал о своём прошлом, об ушедшей молодости, о том, кого встретит на Сечи, живы ли его товарищи. В этой же главе читатель узнаёт о двух сыновьях Тараса. Остап был добрым и прямодушным, он считался лучшим товарищем. Прощание с матерью и её слёзы тронули юношу до глубины души, несколько смутив его. Андрий же «имел чувства несколько живее». По пути на Сечь он думал о красавице-полячке, которую встретил когда-то в Киеве. Увидев красоту степи, герои забывают обо всех тех мыслях, которые не давали им покоя.
Для наглядности стоит поместить здесь отрывок из «Тараса Бульбы» о степи:
«Степь чем далее, тем становилась прекраснее… Ничего в природе не могло быть лучше. Вся поверхность земли представлялась зелёно-золотым океаном, по которому брызнули миллионы разных цветов. Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесённый бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще… Чёрт вас возьми, степи, как вы хороши!
Как тонко и чувственно прописана каждая деталь пейзажа. Складывается впечатление, что не Сечь должна принять новых козаков, а сама степь: «степь давно приняла их в свои зелёные объятия…». Эта фраза употреблена не ради красоты слога. Образ степи оказывается символическим воплощением свободы, силы, могущества, веры в чистоту. Родина в повести ассоциируется, прежде всего, с красотами природы и степью. Вольные степи тождественны свободолюбивому характеру запорожцев. В степи всё дышит свободой и простором. Автор говорит о том, что путешественники останавливались лишь на обед и сон, а всё остальное время скакали навстречу ветру. Неслучайно в тексте повести нет описания каких-либо строений на территории Украины, есть только курени, которые легко убрать и поставить заново. Иначе говоря, нет никаких оков, которые могли бы ограничить или убить природу. В этом ключе нужно сказать и о военных походах запорожцев: известно, что они выжигали города дотла, сравнивали деревни с землёй. Этот факт можно понимать и как своеобразную борьбу с ограничением именно природы, провозглашение свободы и отсутствия условностей. При этом запорожцы не представляются читателю как некие хозяева стихии, наоборот, они органично вписываются в природу, живут ею и в ней.
В повести «Тарас Бульба» описания степи отличаются богатством ярких красок. Текст оказывается крайне визуализированным, то есть описываемая картинка тут же предстаёт в воображении читателя. Картинки сменяют друг друга, акценты перемещаются под удивительное звуковое сопровождение:
«По небу, изголуба-тёмному, как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками лёгкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрагивался до щёк. Вся музыка, звучавшая днём, утихала и сменялась другою. Пёстрые суслики выползали из нор своих, становились на задние лапки и оглашали степь свистом. Трещание кузнечиков становилось слышнее. Иногда слышался из какого-нибудь уединённого озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в воздухе».
Так лирично живописать степь мог только человек, по-настоящему любивший её, понимающий её богатство.
Пейзажные зарисовки появляются и в эпизоде осады Дубно: Андрий ходит по полю, глядя на бескрайние просторы, но чувствует духоту на сердце. Июльская жара соединяется с внутренним состоянием героя, ощущением бессилия и усталости. Аналогичный приём использован и в первой главе произведения. Путники только выехали из родного дома, а другие козаки увели мать Остапа и Андрия, которая не хотела смириться с их отъездом. Эта сцена смутила и самого Тараса Бульбу, но, тем не менее внутреннее состояние героев вновь описывается посредством природного мира: «день был серый… птицы щебетали как-то вразлад». Именно последнее слово и задаёт общее настроение: Остап и Андрий ещё не чувствуют того единства с отцом и степью, будто герои ещё не обрели целостность. Здесь субъективное восприятие природы персонажем соединяется с объективным авторским словом о внутреннем состоянии героя.
Благодаря детальным описаниям и мелодичному художественному языку Гоголь создаёт живой образ степи, пронизанный свободой, красотой и силой.
Тест по произведению
Первоначально Панлю предстает перед читателем в довольно отталкивающем виде проповедника, который чуть ли не ликует по поводу эпидемии. В ней он усматривает божью кару за грехи оранцев. Этот достаточно трафаретный для христианства ход мыслей свидетельствует о том, что священник продолжает существовать по инерции, - «быть» он ещё не начал. Панлю хочет использовать страх своих прихожан для укрепления их ослабевшей и тусклой веры. Резкость интонаций первой проповеди Панлю, доходящей порой до гротеска, выявляет неприязненное отношение к ней со стороны автора. Однако, проповедь Панлю, какой бы гротескной она не была, не перерастает у Камю в косвенный приговор христианству. Анализируя проповедь, доктор Рие определяет её скорее как плод абстрактного, кабинетного мышления: «Панлю - кабинетный ученый. Он видел недостаточно смертей и потому вещает от имени истины». Но «христиане лучше, чем кажется на первый взгляд», - утверждает Рие, - поскольку любой сельский попик, который отпускает грехи своим прихожанам и слышит последний стон умирающего, думает так же, как я. Он прежде всего попытается помочь беде, а уже потом будет доказывать её благодетельные свойства».(4.205)
Отца иезуита ждёт в романе серьёзное испытание. Да, ход трагических событий «очеловечил» Панлю: вместе с Тарру он участвовал в деятельности санитарных дружин, вместе с Рие страдал у постели умирающего мальчика.
Смерть невинного ребёнка, который за всю свою короткую жизнь сталкивался разве что с суховатой глупостью своего отца - и есть та «пограничная ситуация» для священника, которая пробуждает его к «бытию». Она оказалась нелёгким испытанием для веры в разумность мира и справедливость Творца. Теперь уже невозможно придерживаться трафаретных убеждений о греховности мира и справедливости некой высшей субстанции. Отец Панлю оказался один на один с известной христианской проблемой - как снять с Бога ответственности за зло, царящее в мире. И эта проблема перестала быть для отца иезуита проблемой абстрактного кабинетного разума. Вторая проповедь отца Панлю очень отличается от той, первой проповеди, которую отец Панлю произнёс чуть ли не сразу после начала эпидемии. Если первая проповедь вполне традиционна, в ней священник вещает морализаторским тоном с позиции безгрешного и беспристрастного судьи, то вторая проповедь - результат длительных размышлений. Сам процесс этих размышлений не показан в романе и читателю предстоит догадываться о нем самому: допускал ли отец иезуит вообще мысль о том, что мир напрочь лишен разумной руководящей воли свыше.
Первоначально Панлю предстает перед читателем в довольно отталкивающем виде проповедника, который чуть ли не ликует по поводу эпидемии. В ней он усматривает божью кару за грехи оранцев. Этот достаточно трафаретный для христианства ход мыслей свидетельствует о том, что священник продолжает существовать по инерции, - «быть» он ещё не начал. Панлю хочет использовать страх своих прихожан для укрепления их ослабевшей и тусклой веры. Резкость интонаций первой проповеди Панлю, доходящей порой до гротеска, выявляет неприязненное отношение к ней со стороны автора. Однако, проповедь Панлю, какой бы гротескной она не была, не перерастает у Камю в косвенный приговор христианству. Анализируя проповедь, доктор Рие определяет её скорее как плод абстрактного, кабинетного мышления: «Панлю - кабинетный ученый. Он видел недостаточно смертей и потому вещает от имени истины». Но «христиане лучше, чем кажется на первый взгляд», - утверждает Рие, - поскольку любой сельский попик, который отпускает грехи своим прихожанам и слышит последний стон умирающего, думает так же, как я. Он прежде всего попытается помочь беде, а уже потом будет доказывать её благодетельные свойства».(4.205) Отца иезуита ждёт в романе серьёзное испытание. Да, ход трагических событий «очеловечил» Панлю: вместе с Тарру он участвовал в деятельности санитарных дружин, вместе с Рие страдал у постели умирающего мальчика. Смерть невинного ребёнка, который за всю свою короткую жизнь сталкивался разве что с суховатой глупостью своего отца - и есть та «пограничная ситуация» для священника, которая пробуждает его к «бытию». Она оказалась нелёгким испытанием для веры в разумность мира и справедливость Творца. Теперь уже невозможно придерживаться трафаретных убеждений о греховности мира и справедливости некой высшей субстанции. Отец Панлю оказался один на один с известной христианской проблемой - как снять с Бога ответственности за зло, царящее в мире. И эта проблема перестала быть для отца иезуита проблемой абстрактного кабинетного разума. Вторая проповедь отца Панлю очень отличается от той, первой проповеди, которую отец Панлю произнёс чуть ли не сразу после начала эпидемии. Если первая проповедь вполне традиционна, в ней священник вещает морализаторским тоном с позиции безгрешного и беспристрастного судьи, то вторая проповедь - результат длительных размышлений. Сам процесс этих размышлений не показан в романе и читателю предстоит догадываться о нем самому: допускал ли отец иезуит вообще мысль о том, что мир напрочь лишен разумной руководящей воли свыше. Вторая проповедь, отца Панлю лишена морализаторского тона и больше напоминает исповедь в вопросах веры: «Заговорил он более кротким и более раздумчивым голосом, чем в первый раз, и молящиеся отмечали про себя, что он не без некоторого колебания приступил к делу. И ещё одна любопытная деталь: теперь он говорил не «вы» а «мы».»(4.276) Сама проповедь искренна, хотя и излишне многословна. Ключевой момент проповеди наступает после упоминания о смерти невинного ребёнка. Священник признаёт, что Бог, допустивший эту не поддающуюся логическому пониманию смерть, «припирает нас к стене».(4.277) Вопрос веры или неверия встаёт со всей остротой. Нетрудно представить себе, - а проповедник, несомненно, сделал это, - какая бездна открывается перед человеком, верившим в разумность и справедливость существующего мира, допустившим отсутствие в мире и разума и справедливости. Видимо, заглянув в эту бездну, священник, вообще отказался от разума как проводника. Отец Панлю признаётся, что свой выбор он сделал и «безбоязненно скажет он тем, кто слушает его ныне: «Братия, пришел час. Или надо во всё верить, или всё отрицать…. А кто из вас осмелится отрицать всё?»(4.278) Построения очередной теодицеи не последовало - Панлю выбирает веру или, как он сам готов это называть, активный фатализм. По сути дела проповедник всего лишь подтвердил то. что было его первой реакцией: «Это (смерть невинного ребёнка) действительно вызывает протест, ибо превосходит все наши человеческие мерки. Но быть может, мы обязаны любить то, чего не можем объять умом».(4.273) Не меньшим испытанием для отца иезуита становится собственная болезнь: принимать помощь врачей - значит признать слабость и непоследовательность собственных убеждений. Священник, кроме того, прекрасно понимает, что помощь эта не поможет ему спастись. Судя по первоначальному варианту романа, Камю приводил Панлю, заболевшего чумой к религиозной катастрофе. Но в окончательном варианте романа Панлю остаётся верен собственному выбору. В этом выборе есть нечто заслуживающее уважение. Возможно, уважение к поведению отца иезуита возникает потому, что, пройдя через «пограничную ситуацию», Панлю перестал напоминать того фанатика, каким он предстал перед читателем романа во время первой своей проповеди. Поведение священника перед лицом смертельной бездны - это поведение простого смертного, который сделал свой выбор. Читатель не получает подсказки от автора о правильности этого выбора, потому что надежды на трансцендентное бытие лицо умершего с распятием в руках отца Панлю не оставляет. Смерть приносит с собой лишь нейтральную пустоту: «Взгляд его ничего не выражал. На карточке написали «Случай сомнительный».
0 /5000
Определить язык Клингонский (pIqaD) азербайджанский албанский английский арабский армянский африкаанс баскский белорусский бенгальский болгарский боснийский валлийский венгерский вьетнамский галисийский греческий грузинский гуджарати датский зулу иврит игбо идиш индонезийский ирландский исландский испанский итальянский йоруба казахский каннада каталанский китайский китайский традиционный корейский креольский (Гаити) кхмерский лаосский латынь латышский литовский македонский малагасийский малайский малайялам мальтийский маори маратхи монгольский немецкий непали нидерландский норвежский панджаби персидский польский португальский румынский русский себуанский сербский сесото словацкий словенский суахили суданский тагальский тайский тамильский телугу турецкий узбекский украинский урду финский французский хауса хинди хмонг хорватский чева чешский шведский эсперанто эстонский яванский японский Клингонский (pIqaD) азербайджанский албанский английский арабский армянский африкаанс баскский белорусский бенгальский болгарский боснийский валлийский венгерский вьетнамский галисийский греческий грузинский гуджарати датский зулу иврит игбо идиш индонезийский ирландский исландский испанский итальянский йоруба казахский каннада каталанский китайский китайский традиционный корейский креольский (Гаити) кхмерский лаосский латынь латышский литовский македонский малагасийский малайский малайялам мальтийский маори маратхи монгольский немецкий непали нидерландский норвежский панджаби персидский польский португальский румынский русский себуанский сербский сесото словацкий словенский суахили суданский тагальский тайский тамильский телугу турецкий узбекский украинский урду финский французский хауса хинди хмонг хорватский чева чешский шведский эсперанто эстонский яванский японский Источник: Цель:
Первоначально Панлю предстает перед читателем в довольно отталкивающем виде проповедника, который чуть ли не ликует по поводу эпидемии. В ней он усматривает божью кару за грехи оранцев. Этот достаточно трафаретный для христианства ход мыслей свидетельствует о том, что священник продолжает существовать по инерции, - «быть» он ещё не начал. Панлю хочет использовать страх своих прихожан для укрепления их ослабевшей и тусклой веры. Резкость интонаций первой проповеди Панлю, доходящей порой до гротеска, выявляет неприязненное отношение к ней со стороны автора. Однако, проповедь Панлю, какой бы гротескной она не была, не перерастает у Камю в косвенный приговор христианству. Анализируя проповедь, доктор Рие определяет её скорее как плод абстрактного, кабинетного мышления: «Панлю - кабинетный ученый. Он видел недостаточно смертей и потому вещает от имени истины». Но «христиане лучше, чем кажется на первый взгляд», - утверждает Рие, - поскольку любой сельский попик, который отпускает грехи своим прихожанам и слышит последний стон умирающего, думает так же, как я. Он прежде всего попытается помочь беде, а уже потом будет доказывать её благодетельные свойства».(4.205)Отца иезуита ждёт в романе серьёзное испытание. Да, ход трагических событий «очеловечил» Панлю: вместе с Тарру он участвовал в деятельности санитарных дружин, вместе с Рие страдал у постели умирающего мальчика.Смерть невинного ребёнка, который за всю свою короткую жизнь сталкивался разве что с суховатой глупостью своего отца - и есть та «пограничная ситуация» для священника, которая пробуждает его к «бытию». Она оказалась нелёгким испытанием для веры в разумность мира и справедливость Творца. Теперь уже невозможно придерживаться трафаретных убеждений о греховности мира и справедливости некой высшей субстанции. Отец Панлю оказался один на один с известной христианской проблемой - как снять с Бога ответственности за зло, царящее в мире. И эта проблема перестала быть для отца иезуита проблемой абстрактного кабинетного разума. Вторая проповедь отца Панлю очень отличается от той, первой проповеди, которую отец Панлю произнёс чуть ли не сразу после начала эпидемии. Если первая проповедь вполне традиционна, в ней священник вещает морализаторским тоном с позиции безгрешного и беспристрастного судьи, то вторая проповедь - результат длительных размышлений. Сам процесс этих размышлений не показан в романе и читателю предстоит догадываться о нем самому: допускал ли отец иезуит вообще мысль о том, что мир напрочь лишен разумной руководящей воли свыше.
Вторая проповедь, отца Панлю лишена морализаторского тона и больше напоминает исповедь в вопросах веры: «Заговорил он более кротким и более раздумчивым голосом, чем в первый раз, и молящиеся отмечали про себя, что он не без некоторого колебания приступил к делу. И ещё одна любопытная деталь: теперь он говорил не «вы» а «мы».»(4.276) Сама проповедь искренна, хотя и излишне многословна. Ключевой момент проповеди наступает после упоминания о смерти невинного ребёнка. Священник признаёт, что Бог, допустивший эту не поддающуюся логическому пониманию смерть, «припирает нас к стене».(4.277) Вопрос веры или неверия встаёт со всей остротой. Нетрудно представить себе, - а проповедник, несомненно, сделал это, - какая бездна открывается перед человеком, верившим в разумность и справедливость существующего мира, допустившим отсутствие в мире и разума и справедливости. Видимо, заглянув в эту бездну, священник, вообще отказался от разума как проводника. Отец Панлю признаётся, что свой выбор он сделал и «безбоязненно скажет он тем, кто слушает его ныне: «Братия, пришел час. Или надо во всё верить, или всё отрицать…. А кто из вас осмелится отрицать всё?»(4.278) Построения очередной теодицеи не последовало - Панлю выбирает веру или, как он сам готов это называть, активный фатализм. По сути дела проповедник всего лишь подтвердил то. что было его первой реакцией: «Это (смерть невинного ребёнка) действительно вызывает протест, ибо превосходит все наши человеческие мерки. Но быть может, мы обязаны любить то, чего не можем объять умом».(4.273)
Не меньшим испытанием для отца иезуита становится собственная болезнь: принимать помощь врачей - значит признать слабость и непоследовательность собственных убеждений. Священник, кроме того, прекрасно понимает, что помощь эта не поможет ему спастись. Судя по первоначальному варианту романа, Камю приводил Панлю, заболевшего чумой к религиозной катастрофе. Но в окончательном варианте романа Панлю остаётся верен собственному выбору.
В этом выборе есть нечто заслуживающее уважение. Возможно, уважение к поведению отца иезуита возникает потому, что, пройдя через «пограничную ситуацию», Панлю перестал напоминать того фанатика, каким он предстал перед читателем романа во время первой своей проповеди. Поведение священника перед лицом смертельной бездны - это поведение простого смертного, который сделал свой выбор.
Читатель не получает подсказки от автора о правильности этого выбора, потому что надежды на трансцендентное бытие лицо умершего с распятием в руках отца Панлю не оставляет. Смерть приносит с собой лишь нейтральную пустоту: «Взгляд его ничего не выражал. На карточке написали «Случай сомнительный».
Спочатку Панлю постає перед читачем в досить відразливому вигляді проповідника, який мало не радіє з приводу епідемії. У ній він вбачає божу кару за гріхи оранцев. Цей досить трафаретний для християнства хід думок свідчить про те, що священик продовжує існувати за інерцією, - «бути» він ще не почав. Панлю хоче використовувати страх своїх парафіян для зміцнення їх ослабілої і тьмяною віри. Різкість інтонацій першої проповіді Панлю, яка доходить часом до гротеску, виявляє неприязне ставлення до неї з боку автора. Однак, проповідь Панлю, який би гротескної вона не була, не переростає у Камю в непрямий вирок християнству. Аналізуючи проповідь, доктор Ріє визначає її скоріше як плід абстрактного, кабінетного мислення: «Панлю - кабінетний учений. Він бачив недостатньо смертей і тому віщає від імені істини ». Але «християни краще, ніж здається на перший погляд», - стверджує Ріє, - оскільки будь-який сільський попик, який відпускає гріхи своїм парафіянам і чує останній стогін вмираючого, думає так само, як я. Він насамперед спробує допомогти біді, а вже потім буде доводити її благодійні властивості ». (4.205) Батька єзуїта чекає у романі серйозне випробування. Так, хід трагічних подій «олюднив» Панлю: разом з Тарру він брав участь у діяльності санітарних дружин, разом з Ріє страждав біля ліжка вмираючого хлопчика. Смерть невинної дитини, який за все своє коротке життя стикався хіба що з сухуватої дурістю свого батька - і є та «прикордонна ситуація» для священика, яка пробуджує його до «буття». Вона виявилася нелегкою випробуванням для віри в розумність світу і справедливість Творця. Тепер вже неможливо дотримуватися трафаретних переконань про гріховності світу і справедливості якоїсь вищої субстанції. Отець Панлю виявився один на один з відомою християнською проблемою - як зняти з Бога відповідальності за зло, що панує у світі. І ця проблема перестала бути для батька єзуїта проблемою абстрактного кабінетного розуму. Друга проповідь отця Панлю дуже відрізняється від тієї, першої проповіді, яку батько Панлю сказав мало не відразу після початку епідемії. Якщо перша проповідь цілком традиційна, у ній священик мовить моралізаторським тоном з позиції безгрішного і безстороннього судді, то друга проповідь - результат тривалих роздумів. Сам процес цих роздумів не показаний у романі і читачеві належить здогадуватися про нього самому: допускав чи батько єзуїт взагалі думка про те, що світ геть позбавлений розумною керівної волі понад. Друга проповідь, батька Панлю позбавлена моралізаторського тону і більше нагадує сповідь у питаннях віри: «Заговорив він більш лагідним і більше роздумливим голосом, ніж першого разу, і молільники відзначали про себе, що він не без деякого коливання приступив до справи. І ще одна цікава деталь: тепер він говорив не «ви» а «ми». »(4.276) Сама проповідь щира, хоч і надміру багатослівна. Ключовий момент проповіді настає після згадування про смерть невинної дитини. Священик визнає, що Бог, який допустив цю не піддається логічному розумінню смерть, «припирає нас до стіни». (4.277) Питання віри чи невіри встає з усією гостротою. Неважко уявити собі, - а проповідник, безсумнівно, зробив це, - яка безодня відкривається перед людиною, вірив в розумність і справедливість існуючого світу, що допустили відсутність у світі і розуму і справедливості. Мабуть, заглянувши в цю безодню, священик, взагалі відмовився від розуму як провідника. Отець Панлю визнається, що свій вибір він зробив і «безбоязно скаже він тим, хто слухає його нині:« Братія, прийшла година. Або треба у все вірити, або все заперечувати.... А хто з вас наважиться заперечувати все? »(4.278) Побудови черговий теодицеї не послідувало - Панлю вибирає віру або, як він сам готовий це називати, активний фаталізм. По суті справи проповідник всього лише підтвердив те. що було його першою реакцією: «Це (смерть безневинної дитини) справді викликає протест, бо перевершує всі наші людські мірки. Але бути може, ми зобов"язані любити те, чого не можемо осягнути розумом ». (4.273) Не меншим випробуванням для батька єзуїта стає власна хвороба: приймати допомогу лікарів - значить визнати слабкість і непослідовність власних переконань. Священик, крім того, чудово розуміє, що допомога ця не допоможе йому врятуватися. Судячи з первісним варіантом роману, Камю наводив Панлю, який захворів чумою до релігійної катастрофи. Але в остаточному варіанті роману Панлю залишається вірний власним вибором. У цьому виборі є щось варте повагу. Можливо, повага до поведінки батька єзуїта виникає тому, що, пройшовши через «прикордонну ситуацію», Панлю перестав нагадувати того фанатика, яким він постав перед читачем роману під час першої своєї проповіді. Поведінка священика перед обличчям смертельної безодні - це поведінка простого смертного, який зробив свій вибір. Читач не отримує підказки від автора про правильність цього вибору, тому що надії на трансцендентне буття обличчя померлого з розп"яттям в руках батька Панлю не залишає. Смерть приносить із собою лише нейтральну порожнечу: «Погляд його нічого не висловлював. На картці написали «Випадок сумнівний».
переводится, пожалуйста, подождите..
Сочинение
Тема Петербурга в творчестве писателей XIX века занимает отнюдь не последнее место. Город, построенный вопреки всем законам природы, по воле одного только человека; город, созданный за небывало короткий срок, словно в сказке; город, ставший воплощением различных человеческих противоречий, символом извечной борьбы благополучия с нищетой, великолепия с уродством, - таким Петербург предстает перед нами в произведениях А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, многих писателей так называемой натуральной школы.
Оценка Петербурга всегда была неоднозначна: ненависть и любовь сплетались воедино. Именно сюда стремились, будучи молодыми, самые выдающиеся деятели России, здесь они превращались в замечательных писателей, критиков, публицистов. В Петербурге осуществлялись их честолюбивые мечты. Но с другой стороны, здесь им приходилось терпеть унижение и нужду; город будто засасывал людей в болото -болото пошлости, глупости, показной роскоши, за которой нередко скрывалась крайняя нищета, и центром этого болота, сердцем Петербурга был знаменитый Невский проспект.
Н. В. Гоголь в повести «Невский проспект» писал; «Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере, в Петербурге; для него он составляет все».
Петербург предстает перед читателем не просто как столица, грандиозный мегаполис с великолепными дворцами, прекрасными улицами и Невой, «одетой в гранит», а как оживший великан, обладающий своим лицом, своим характером, своими особенными привычками и капризами.
И люди, в течение дня сотнями проходящие по Невскому проспекту, также являются носителями самых разнообразных характеров. «Создатель! Какие странные характеры встречаются на Невском проспекте!».
Но несмотря на огромное количество народа, проходящего в любое время по проспекту, все же меж ними не создается ощущения общности, целостности. Единственное, что объединяет их, - место встречи, Невский проспект. Как будто «какой-то демон искрошил весь мир на множество разных кусков и все эти куски без смысла, без толку смешал вместе».
И вот из этой людской мешанины встают перед читателем двое: поручик Пирогов и «молодой человек во фраке и плаще» -Пискарев. Первый хорошо ориентируется в современной ему действительности, он прекрасно знаком с «рулеткой» величественного города: риск, вечный риск, и если ты готов пойти на него, то Петербург - жестокий и беспощадный, но в то же время способный помочь осуществлению самых сокровенных, самые безнадежных, самых нелепых мечтаний -станет твоим.
Поручик идет на риск и оказывается в проигрыше, но для него в этом нет ничего необычного, а тем более трагичного. Он без особого труда справляется с охватившим его «гневом и негодованием», причем происходит это не без влияния Невского проспекта: «Прохладный вечер заставил его несколько пройтись по Невскому проспекту; к девяти часам он успокоился...».
А вот другой персонаж - герой в плаще и фраке - следует примеру своего друга и так же, как он, проигрывает. Однако для него - одинокого и чужого в северной столице - этот проигрыш становится роковым. «Застенчивый, робкий, но в душе своей носивший искры чувства, готовые при случае превратиться в пламя», художник Пискарев доверяет Невскому проспекту всю свою жизнь, в то время как Пирогов, рискуя вроде бы всем, не теряет ничего. Для него это игра, а для Пискарева - жизнь. Тонко чувствующий мир человек не может в один день сделаться черствым и грубым, перестать верить миру, позабыть о разочаровании, которое принес ему знаменитый проспект.
Параллельно ведущийся рассказ о двух героях, противоположных по характеру и судьбе, помогает читателю лучше понять противоречивость самого Невского проспекта. Комичная ситуация, в которую попал поручик Пирогов, противопоставляется трагичности судьбы бедняги Пискарева. Точно так же и комическая пошлость утреннего проспекта сочетается с вечерней, трагической пошлостью, с обманом, ведь «он лжет во всякое время, этот Невский проспект, но более всего тогда, когда ночь сгущенною массою наляжет на него...».
Маленьким огоньком, пляшущим пред глазами, манящим за собой и заманивающим в опасные сети, представляет Н. В. Гоголь нам Невский проспект. Любому человеку трудно пережить испытания, выпавшие на долю Пискарева, тем более художнику. Автор пишет: «В самом деле, никогда жалость так сильно не овладевает нами, как при виде красоты, тронутой тлетворным дыханием разврата». Для художника встреча с Невским проспектом, с его обитателями стала причиной краха всех надежд, она буквально опустошила его душу. Не видеть красоты мира - значит не хотеть жить, а когда красота на твоих глазах превращается ни во что, невольно задаешься вопросом: если это все мираж и призрак, то что же тогда реально? И реальным остается Невский проспект с его вечной загадкой и вечным обманом.
«В дороге» создано в 1845 году. Некрасову на тот момент шел всего лишь 25-й год, и для своего молодого возраста он проявил удивительно тонкое понимание русской души и знание особенностей русской жизни.
Стоит отметить, что 1845 — это самый расцвет эпохи крепостного права, когда, с одной стороны, слухи о «воле» уже начали бродить среди земледельцев, с другой — до отмены крепостничества было еще более 15-ти лет. Крестьяне страдали под гнетом помещиков, обращавшихся с ними как с имуществом, и сами не всегда осознавали это.
Центральная тема произведения, ставшего одним из лучших образцов гражданской лирики — крепостное право, точнее, его обличение. Не напрямик, разумеется — в середине XIX века писать напрямую, откровенно и полностью честно могли позволить себе разве что подпольщики. Но, тем не менее, в истории крестьянки, которая раскрывается перед читателем, ужасы крепостничества предстают в полной мере. Затронул Некрасов и внутрисемейные отношения, и тяжелую работу в поле, и домашнее насилие — тогда, впрочем, считавшееся совершенной нормой.
Стихотворение написано в форме диалога. Барин, едущий куда-то с ямщиком, просит ямщика развлечь его разговором, и тот пересказывает историю своей супруги, Груши. Она была «компаньонкой» в барском доме, не работала в поле, была «белоручка, белоличка». Грушу научили читать и играть на фортепиано, к ней даже сватался один учитель. Но после того, как барыня, компаньонкой которой была Груша, вышла замуж, и в поместье появился новый хозяин, он отправил Грушу обратно в деревню.
Как и любую другую женщину детородного возраста, ее выдали замуж за первого, кто оказался более-менее подходящей кандидатурой — за ямщика-рассказчика. Тот, в свою очередь, предстает перед читателем человеком незлым, по-своему сострадательным, ему жаль жену, хотя она в крестьянском труде оказалась почти бесполезной. Груша не ленива, вовсе нет — она просто не имеет физических сил, чтобы «ходить за коровой», выполнять непривычную работу по дому. По словам ямщика, она целыми днями читает книгу и пытается воспитывать сына как маленького барчонка.
Ямщик не понимает горестей и проблем Груши, он рассказывает барину — и именно на этом тот прерывает его, - что даже бил жену лишь выпивши. Между ним и Грушей — пропасть, они совершенно разные люди по уровню образования, по мировоззрению. Но в образованности кроется и Грушина беда. Она знает, что могла бы жить по-другому, но ее жизнь не принадлежит ей самой. Грушей распоряжается владелец поместья, для него она — имущество, которое можно держать при себе, а можно перенаправить куда-то еще.
Ярко выраженный антикрепостнический характер стиха заметен с первых же строк. История ямщика, рассказываемая даже без жалоб, лишь с удивлением, мол: видишь, барин, и так, оказывается, в жизни бывает, потрясает современного читателя. Невозможно даже представить себе такое бедственное положение женщин — и мужчин тоже, которых вырывали из привычной жизни, выдавали замуж, переставляя, словно куклы на игровой доске. Своей поэзией Некрасов протестует против крепостничества и бесчеловечного обращения с людьми.
Для большей схожести с традиционными песнями-жалобами русского народа Некрасов использовал 3-хстопный анапест. Чередующиеся типы рифмы (женская — с мужской, перекрестная, кольцевая и парная сменяют друг друга) подчеркивают живость речи.
В произведении использовано большое количество просторечных выражений — это делает речь ямщика настоящей, не искусственной. Состояние крестьянина и печаль, тоска, снедающая его жену, передаются эпитетами и сравнениями.
В произведении «В дороге» Некрасов поднимает непростой вопрос о крепостничестве, подчеркивает, что владение людьми, как вещами, нередко ломает их судьбы.
Вопросы к классу:
1. Какими же предстает перед читателем рассказчик в центральной части произведения?
2. Как его характеризуют выражения: «Через эту жару даже красота на ум не идет», «утомился до крайности», «побежал до меня» и др.?
3. Почему рассказчик, явно смущенный встречей в пути, все же обратил внимание на «небогатую» одежду парнишки?
4. Почему в своих размышлениях о встрече рассказчик вспоминает о сандалиях попутчика («сандалии трепал»)?
5. Почему, казалось бы, случайная встреча вызвала так много раздумий у рассказчика?
Ответ на последний вопрос потребует внимания школьников к тексту всего рассказа, в том числе и к его заключительной части. В ходе работы над текстом они найдут следующие выражения: «…сейчас насчет чего нахожусь в раздумье», «не могу решить», «худого я тогда ничего не подумал», «весь вечер я думал насчет этого пищевика», «так и не знаю в точности». Сосредоточенность писателя на одной черте героя, нелепое соответствие поведение рассказчика в случайной встрече как элемента создания комического заставят учеников размышлять о характере героя и оценить «откровенность» его утверждения о любви к людям.
Не так просто назвать черты рассказчика и определить сатирический прицел писателя. Школьники будут говорить о фальши, неискренности, неблагодарности, черствости героя рассказчика. И может быть, не без помощи учителя они охарактеризуют его как лицемера, как человека, лишенного общественного кругозора, с косными, мещанскими взглядами, живущего мелкими, личными интересами
Вопрос классу:
А можно ли попутчика-мальчишку назвать действительно светлой личностью, бескорыстным симпатичным человеком?
Герой-рассказчик, утверждая симпатию к людям, сомневается в их искренности и бескорыстии. А попутчик, не констатируя «горячую любовь», готов добросердечно помочь человеку.
И симпатии читателя, мечтавшего о «светлом дружелюбии» и нравственно совершенном человеке, на стороне парнишки-попутчика. Писатель-сатирик, конечно же, осознает, что смех – критическая сила, не только отрицающая, но и утверждающая.
Завершить изучение рассказов Михаила Зощенко целесообразно обращением к эпиграфу, приведенному в учебной хрестоматии для VI класса (автор-составитель В.П. Полухина): «Почти двадцать лет взрослые считали, что я писал для их забавы. А я для забавы никогда не писал» (44, с. 207). Почему Зощенко так написал? Не потому ли, что он был склонен к «хандре, меланхолии и грусти»? А может быть, потому что он ждал от людей высокой читательской культуры и понимания многоликости юмора и сатиры?
Школьники соотнесут слова писателя с изученными рассказами, отталкиваясь от того, что комическое в изображении жизни может быть трогательным и язвительным, тонким и грубым, добродушным и жестоким, любовным и грустным…
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Главным открытием прозы и драматургии Зощенко были его герои, люди самые обыкновенные, неприметные, не играющие, по грустно ироническому замечанию писателя, «роли в сложном механизме наших дней». Они, эти люди, далеки от понимания причины и смысла происходящих перемен, не могут в силу привычек, взглядов, интеллекта приспособиться к складывающимся отношениям между обществом и человеком, между отдельными людьми, не могут привыкнуть к новым государственным законам и порядкам, а поэтому попадают в нелепые, глупые, а порой и тупиковые житейские ситуации, из которых самостоятельно выбраться не могут, а если им это удается, то с большими моральными и физическими потерями.
М. Зощенко был не одинок в своих «открытиях», его творчество – продолжение «смеха» Гоголя и Достоевского, предвосхищение иронии и сатиры современных писателей-сатириков.
Мотивы «Зверя» и «неживого человека», открытые Зощенко в его раннем творчестве, оказались очень плодотворными, от них тянутся нити не только к «Сентиментальным повестям», но и дальше – к «Возвращенной молодости» и в особенности – к «Перед восходом солнца». Тогда же начинается и тяжелый труд писателя по преодолению этого «звериного» мира.
Драматургия М. Зощенко оставила заметный след и оказала известное влияние на творческую манеру писателя в работе над прозой, а также позволила ему расширить темы творчества, связанные с отходом от сатиры. Определенные обстоятельства не дали возможности М. Зощенко развить свой талант драматурга -–своеобразный способ взаимодействия с бытом, способ существовать, жить, выживать, а не погибать в этом мире.
И, наконец, «пестрый бисер лексикона» рассказов М. Зощенко, прозрачность их тематики вызывает огромный интерес у школьников. Подтверждением этому – представленная методическая глава дипломной работы.
Зощеновский смех и сегодня актуален.
ЛИТЕРАТУРА
1. Зощенко М.М. Собр. соч.: В 3 т-х. Л., 1986-87 (перепечатано: М., 1994)
2. Зощенко М.М. Избранное: В 2 т-х. Л., 1978
3. Зощенко М.М. Уважаемые граждане: Пародии. Рассказы. Фельетоны. Сатирические заметки. Письма к писателю. Одноактные пьесы. М., 1991
4. Зощенко М.М. Письма к писателю. Возвращенная молодость. Перед восходом солнца. Повести. М., 1989
5. Зощенко М.М. Рассказы, фельетоны, комедии. М., Л., 1963
6. Зощенко М.М. Графиня // Новое литературное обозрение. 1997, № 24, с.120-121
7. Антонов С.И. М. Зощенко. Становление стиля // Литературная учеба. 1984, № 6
8. Аркин И.И. Уроки литературы в 5-6 классах. Практическая методика. М., 1966, с.222-224
9. Аркин И.И. Уроки литературы в 9 классе. Практическая методика. М., 1998
10. Борев Ю.Б. Эстетика. М., 1988
11. Воспоминания Михаила Зощенко / Сост. и подг. Текста Ю.В. Томашевского. Л., 1990
12. Высоцкий В. Нерв. Стихи. 3-е издание. М., 1988
13. Воспоминания о М. Зощенко. СПб., 1995
14. Голенищев-Кутузов М.Н. Ирония Зощенко // Русская словесность. 1995, № 3, с.18-21
15. Гусев В.В. Под увеличительным стеклом - общественные порядки // Русский язык и литература в средн. уч. заведениях. УССР. 1990, № 8, с. 66-69
16. Гранов П. М. Зощенко: Очерк творчества // Зощенко М. Избранные произведения. Т. 1. М., 1966
17. Ершов Л.Ф. Из истории советской сатиры: М. Зощенко и сатирическая проза 20-90-х годов. Л., 1973
18. Зощенко и перестройка / Подг. Ю.В. Томашевский // Крокодил. 1991, № 1
19. Краткая литературная энциклопедия. В 9 т. – М., 1962-1978
20. Лежнев А. Мысли вслух: из книги «Об искусстве» // Лежнев А. О литературе. М., 1986
21. Литература 5-11 классы. Программно-методические материалы. 2 изд. Сост. Т.А. Калганова. М., 1999, с.21;27;46;64.
22. М. Зощенко в воспоминаниях современников / Сост. Н. Юргенева. М., 1981
23. Лицо и маска М. Зощенко: Сб. / Сост. Ю.В. Томашевский. М., 1994
24. М. Зощенко. Материалы к творческой биографии: Книга 1 / Осн. Ред. Н.А. Грознова. СПб., 1997
25. М. Зощенко. Рассказы. Голубая книга. Книга для ученика и учителя. М., Олимп, 1998
26. Молдавский Д. Михаил Зощенко: Очерк творчества. Л., 1977
27. Методика преподавания литературы. Под ред. О.Ю. Богдановой и В.Г. Маранцмана. М., 1995
